Она побежала, купила билет и в последнюю секунду вернулась к карусели. И опять обежала все кругом, пока не нашла свою прежнюю лошадь. Села на нее, помахала мне, и я ей тоже помахал.

     И тут начало лить как сто чертей. Форменный ливень, клянусь богом. Все матери и бабушки, - словом, все, кто там был, встали под самую крышу карусели, чтобы не промокнуть насквозь, а я так и остался сидеть на скамейке. Ужасно промок, особенно воротник и брюки. Охотничья шапка еще как-то меня защищала, но все-таки я промок до нитки. А мне было все равно. Я вдруг стал такой счастливый, оттого что Фиби кружилась на карусели. Чуть не ревел от счастья, если уж говорить правду. Сам не понимаю почему. До того она была милая, до того весело кружилась в своем синем пальтишке. Жалко, что вы ее не видели, ей-богу!

26

     Вот и все, больше я ничего рассказывать не стану. Конечно, я бы мог рассказать, что было дома, и как я заболел, и в какую школу меня собираются отдать с осени, когда выпишут отсюда, но не стоит от этом говорить. Неохота, честное слово. Неинтересно.

     Многие люди, особенно этот психоаналитик, который бывает тут в санатории, меня спрашивают, буду ли я стараться, когда поступлю осенью в школу. По-моему, это удивительно глупый вопрос. Откуда человеку заранее знать, что он будет делать? Ничего нельзя знать заранее! Мне кажется, что буду, но почем я знаю? И спрашивать глупо, честное слово!

     Д.Б. не такой, как все, но он тоже задает мне разные вопросы. В субботу от приезжал ко мне с этой англичаночкой, которая будет сниматься в его картине. Ломается она здорово, но зато красивая. И вот когда она ушла в дамскую комнату в другом конце коридора, Д.Б. меня спросил, что же я думаю про то, что случилось, про то, о чем явам рассказывал. Я совершенно не знал, как ему ответить. По правде говоря, я и сам не знаю, что думать. Жаль, что я многим про это разболтал. Знаю только, что мне как-то не хватает тех, о ком я рассказывал. Например, Стрэдлейтера или даже этого Экли. Иногда кажется, что этого подлеца Мориса и то не хватает. Странная штука. И вы лучше тоже никому ничего не рассказывайте. А то расскажите про всех - и вам без них станет скучно.

     Но когда мы подошли к зоопарку, я ей крикнул:

     - Эй, Фиби! Я иду в зоосад! Иди сюда!

     Она и не взглянула на меня, но я догадался, что она услышала: когда я стал спускаться по ступенькам в зоопарк, я повернулся и увидел, как она переходит улицу и тоже идет за мной.

     Народу в зоопарке было мало, погода скверная, но вокруг бассейна, где плавали морские львы, собралась кучка зрителей. Я прошел было мимо, но моя Фиби остановилась и стала смотреть, как морских львов кормят - им туда швыряли рыбу, - я и тоже вернулся. Я подумал, сейчас я к ней подойду, и все такое. Подошел, стал у нее за спиной и положил руки на плечи, но она присела и выскользнула из-под моих рук - она тебя так оборвет, если захочет! Смотрит, как кормят морских львов, а я стою сзади. Но руки ей на плечи класть не стал, вообще не трогал ее, боялся - вдруг она от меня удерет. Странные они, эти ребята. С ними надо быть начеку.

     Идти рядом со мной она не захотела - мы уже отошли от бассейна, - но все-таки шла неподалеку. Держится одной стороны дорожки, а я - другой. Тоже не особенно приятно, но уж лучше, чем идти за милю друг от друга, как раньше. Пошли посмотреть медведей на маленькой горке, но там смотреть было нечего. Только один медведь вылез - белый, полярный. А другой, бурый, забрался в свою дурацкую берлогу и не выходил. Рядом со мной стоял мальчишка в ковбойской шляпе по самые уши и все время повторял:

     - Пап, заставь его выйти! Пап, заставь его!

     Я смотрел на Фиби, но она даже не засмеялась. Знаете, как ребята обижаются. Они даже смеяться не станут, ни в какую.

     От медведей мы пошли к выходу, перешли через уличку в зоопарке, потом вышли через маленький тоннель, где всегда воняет. Через него проходят к каруселям. Моя Фиби все еще не разговаривала, но уже шла совсем рядом со мной. Я взялся было за хлястик к нее на пальто, но она не позволила.

     - Убери, пожалуйста, руки! - говорит. Все еще дулась на меня. Но мы все ближе и ближе подходили к каруселям, и уже слышно, как играет эта музыка, - там всегда играли "О Мэри!". Они эту песню играли уже лет пятьдесят назад, когда я был маленьким. Это самое лучшее в каруселях - музыка всегда одна и та же.

     - А я думала, карусель зимой закрыта! - говорит вдруг Фиби. В первый раз со мной заговорила. Наверно, забыла, что обиделась.

     - Должно быть, потому, что скоро рождество, - говорю.

     Она ничего не ответила. Вспомнила, наверно, что обиделась на меня.

     - Хочешь прокатиться? спрашиваю. Я знаю, что ей очень хочется. Когда она была совсем кроха и мы с Алли и с Д.Б. водили ее в парк, она с ума сходила по каруселям. Бывало, никак ее не оттащишь.

     - Я уже большая, - говорит. Я думал, она не ответит, но она ответила.

     - Глупости! Садись! Я тебя подожду! Ступай! - сказал я. Мы уже подошли к самым каруселям. На них каталось несколько ребят, совсем маленьких, а родители сидели на скамейке и ждали. Я подошел к окошечку, где продавались билеты, и купил своей Фиби билетик. Купил и отдал ей. Она уже стояла совсем рядом со мной. - Вот, - говорю, - нет, погоди минутку, забери-ка свои подарочные деньги, все забирай! - Хотел отдать ей все деньги.

     - Нет, ты их держи. Ты их держи у себя, - говорит и вдруг добавляет:

     - Пожалуйста! Прошу тебя!

     Как-то неловко, когда тебя так просят, особенно когда это твоя собственная сестренка. Я даже расстроился. Но деньги пришлось сунуть в карман.

     - А ты будешь кататься? - спросила она и посмотрела на меня как-то чудно. Видно было, что она уже совсем не сердится.

     - Может быть, в следующий раз. Сначала на тебя посмотрю. Билет у тебя?

     - Да.

     - Ну, ступай, а я посижу тут, на скамейке, посмотрю на тебя.

     Я сел на скамейку, а она подошла к карусели. Обошла все кругом. То есть она сначала обошла всю карусель кругом. Потом выбрала самую большую лошадь - потрепанную такую, старую, грязно-бурую. Тут карусель закружилась, и я увидел, как она поехала. С ней ехало еще несколько ребятишек - штук пять-шесть, а музыка играла "Дым застилает глаза". Весело так играла, забавно. И все ребята старались поймать золотое кольцо, и моя Фиби тоже, я даже испугался - вдруг упадет с этой дурацкой лошади, но нельзя было ничего ни сказать, ни сделать. С ребятами всегда так: если уж они решили поймать золотое кольцо, не надо им мешать. Упадут так упадут, но говорить им под руку никогда не надо.

     Когда круг кончился, она слезла с лошади и подошла ко мне. - Теперь ты прокатись! - говорит.

     - Нет, я лучше посмотрю на тебя, - говорю. Я ей дал еще немножко из ее денег. - Пойди возьми еще билет.

     Она взяла деньги.

     - Я на тебя больше не сержусь, - говорит.

     - Вижу. Беги - сейчас завертится!

     И вдруг она меня поцеловала. Потом вытянула ладонь.

     - Дождь! Сейчас пойдет дождь!

     - Вижу.

     - Знаете, что она тут сделала, - я чуть не сдох! Залезла ко мне в карман, вытащила красную охотничью шапку и нахлобучила мне на голову.

     - А ты разве не наденешь? - спрашиваю.

     - Сначала ты ее поноси! - говорит.

     - Ладно. Ну, беги, а то пропустишь круг. И лошадь твою займут.

     Но она не отходила от меня.

     - Ты мне правду говорил? Ты на самом деле никуда не уедешь? Ты на самом деле вернешься домой?

     Вдруг я посмотрел на часы в гардеробной и увидел, что уже без двадцати пяти час. Я перепугался - вдруг старушка из канцелярии велела той, другой, женщине не передавать Фиби записку. Я испугался, а вдруг она велела сжечь мою записку или выкинуть. Здорово перепугался. Мне очень хотелось повидать сестренку, перед тем как уехать бог знает куда. А тут еще у меня были ее деньги.

     И вдруг я ее увидел. Увидел через стеклянную дверь. А заметил ее потому, что на ней была моя дикая охотничья шапка - ее за десять миль видно, эту шапку.

     Я вышел на улицу и стал спускаться по каменной лестнице навстречу Фиби. Она как раз переходила Пятую авеню и тащила за собой громадный нелепый чемодан. Еле-еле тащила. Когда я подошел ближе, я понял, что это мой старый чемодан, он у меня был еще в Хуттонской школе. Я никак не мог понять, на кой черт он ей понадобился.

     - Ау! - сказала она, подойдя поближе. Она совсем запыхалась от этого дурацкого чемодана.

     - Я думал, ты уже не придешь, - говорю я. - А на кой черт ты притащила чемодан? Мне ничего не надо. Я еду налегке. Даже с хранения чемоданы не возьму. Чего ты туда напихала?,

     Она поставила чемодан.

     - Мои вещи, - говорит. - Я еду с тобой. Можно, да? Возьмешь меня?

     - Что? - Я чуть не упал, когда она это сказала. Честное слово, у меня голова пошла кругом, вот-вот упаду в обморок.

     - Я все стащила по черной лестнице, чтобы Чарлина не увидела. Он не тяжелый. В нем только два платья, туфли, белье, носки и всякие мелочи. Ты попробуй подыми. Он совсем легкий, ну, подыми... Можно мне с тобой, Холден? Можно, да? Пожалуйста, можно мне с тобой?

     - Нет, нельзя. Замолчи!

     Я чувствовал, что сейчас упаду замертво. Я вовсе не хотел кричать: "Замолчи!", но мне казалось, что я сейчас потеряю сознание.

     - Почему нельзя? Пожалуйста, возьми меня с собой... Ну, Холден, пожалуйста! Я не буду мешать - я только поеду с тобой, и все! Если хочешь, я и платьев не возьму, только захвачу...

     - Ничего ты не захватишь. И не поедешь. Я еду один. Замолчи!

     - Ну, Холден, пожалуйста! Я буду очень, очень, очень - ты даже не заметишь...

     - Никуда ты не поедешь. Замолчи, слышишь! Отдай чемодан.

     Я взял у нее чемодан. Ужасно хотелось ее отшлепать. Еще минута - и я бы ее шлепнул. Серьезно говорю.

     Но тут она расплакалась.

     - А я-то думал, что ты собираешься играть в спектакле. Я думал, что ты собираешься играть Бенедикта Арнольда в этой пьесе, - говорю я. Голос у меня стал злой, противный. - Что же ты затеяла, а? Не хочешь играть в спектакле, что ли?

     Тут она еще сильнее заплакала, и я даже обрадовался. Вдруг мне захотелось, чтобы она все глаза себе выплакала. Я был ужасно зол на нее. По-моему, я был на нее так зол за то, что она готова была отказаться от роли в спектакле и уехать со мной.

     - Идем, - говорю. Я опять стал подниматься по лестнице в музей. Я решил, что сдам в гардероб этот дурацкий чемодан, который она притащила, а в три часа, на обратном пути из школы, она его заберет. Я знал, что в школу его взять нельзя. - Ну, идем, - говорю.

     Но она не пошла в музей. Не захотела идти со мной. Я пошел один, сдал чемодан в гардероб и опять спустился на улицу. Она все еще стояла на тротуаре, но, когда я подошел, она повернулась ко мне спиной. Это она умеет. Повернется к тебе спиной, и все.

     - Никуда яне поеду. Я передумал. Перестань реветь, слышишь? - Глупо было так говорить, потому что она уже не ревела. Но я все-таки сказал "Перестань реветь!" на всякий случай. - Ну, пойдем. Я тебя отведу в школу. Пойдем скорее. Ты опоздаешь.

     Она даже не ответила. Я попытался было взять ее за руку, но она ее выдернула. И все время отворачивалась от меня.

     - Ты позавтракала? - спрашиваю. - Ты уже позавтракала?

     Не желает отвечать. И вдруг сняла мою охотничью шапку и швырнула ее мне чуть ли не в лицо. А сама опять отвернулась. Мне стало смешно, я промолчал. Только поднял шапку и сунул в карман.

     - Ладно, пойдем. Я тебя провожу до школы.

     - Я в школу больше не пойду.

     Что я ей мог сказать на это? Постоял, помолчал, потом говорю:

     - Нет, в школу ты обязательно должна пойти. Ты же хочешь играть в этом спектакле, правда? Хочешь быть Бенедиктом Арнольдом?

     - Нет.

     - Не правда, хочешь. Еще как хочешь! Ну, перестань, пойдем! Во-первых, я никуда не уезжаю. Я тебе правду говорю. Я вернусь домой. Только провожу тебя в школу - и сразу пойду домой. Сначала пойду на вокзал, заберу чемоданы, а потом поеду прямо...

     - А я тебе говорю - в школу я больше не пойду. Можешь делать все, что тебе угодно, а я в школу ходить не буду. И вообще заткнись!

     Первый раз в жизни она мне сказала "заткнись". Грубо, просто страшно. Страшно было слушать. Хуже, чем услышать площадную брань. И не смотрит в мою сторону, а как только я попытался тронуть ее за плечо, взять за руку, она вырвалась. - Послушай, хочешь погулять? - спрашиваю. - Хочешь пройтись со мной в зоопарк? Если я тебе позволю сегодня больше не ходить в школу и возьму тебя в зоопарк, перестанешь дурить? - Не отвечает, а я повторяю свое: Если я позволю тебе пропустить вечерние занятия и возьму погулять, ты перестанешь выкамаривать? Будешь умницей, пойдешь завтра в школу?

     - Захочу - пойду, не захочу - не пойду! - говорит и вдруг на ту сторону, даже не посмотрела, идут машины или нет. Иногда она просто с ума сходит.

     Директора нигде не было, но за машинкой сидела старушка лет под сто. Я сказал, что я брат Фиби Колфилд из четвертого "Б" и очень прошу передать ей эту записку. Я сказал, что это очень важно, потому что мама нездорова и не приготовила завтрак для Фиби и что я должен встретить Фиби и накормить ее завтраком в закусочной. Старушка оказалась очень милая. Она взяла у меня записку, позвала какую-то женщину из соседней комнаты, и та пошла отдавать записку Фиби. Потом мы с этой столетней старушкой немножко поговорили. Она была очень приветливая, и я ей рассказал, что в эту школу ходили мы все - и я, и мои братья. Она спросила, где я теперь учусь, и я сказал - в Пэнси, она сказала, что Пэнси - очень хорошая школа. Если б я даже хотел вправить ей мозги, у меня духу не хватило бы. Хочет думать, что Пэнси хорошая школа, пусть думает. Глупо внушать _н_о_в_ы_е_ мысли человеку, когда ему скоро стукнет сто лет. Да они этого и не любят. Потом я попрощался и ушел. Она завопила мне вдогонку: "Счастливого пути!" - совершенно как старик Спенсер, когда я уезжал из Пэнси. Господи, до чего я ненавижу эту привычку - вопить вдогонку "счастливого пути". У меня от этого настроение портится.

     Спустился я по другой лестнице и опять увидел на стенке похабщину. Попробовал стереть, но на этот раз слова были нацарапаны ножом или еще чем-то острым. Никак не стереть. Да и бесполезно. Будь у человека хоть миллион лет в распоряжении, все равно ему не стереть всю похабщину со всех стен на свете. Невозможное дело.

     Я посмотрел на часы в гимнастическом зале, было всего без двадцати двенадцать, ждать до перемены оставалось долго. Но я все-таки пошел прямо в музей. Все равно больше идти было некуда. Я подумал, не звякнуть ли Джейн Галлахер из автомата, перед тем как податься на Запад, но настроения не было. Да я и не был уверен, что она уже приехала домой на каникулы. Я зашел в музей и стал там ждать.

     Пока я ждать Фиби у самого входа в музей, подошли двое ребятишек и спросили меня, не знаю ли я, где мумии. У того мальчишки, который спрашивал, штаны были расстегнуты. Я ему велел застегнуться. И он застегивался прямо передо мной, не стесняясь, даже не зашел за колонну или за угол. Умора. Я, наверно, расхохотался бы, но побоялся, что меня опять начнет мутить, и сдержался.

     - Где эти мумии, а? - повторил мальчишка. - Вы знаете, где они?

     Я решил их поддразнить.

     - Мумии? - спрашиваю. - А что это такое?

     - Ну, сами знаете. Мумии, мертвяки. Их еще хоронят в пирамидах.

     В пирамидах! Вот умора. Это он про пирамиды.

     - А почему вы не в школе, ребята? - спрашиваю.

     - Нет занятий, - говорит тот, что все время разговаривал. Я видел, что он врет, подлец. Но мне все равно нечего было делать до прихода Фиби, и я повел их туда, где лежали мумии. Раньше я точно знал, где они лежат, только я тут лет сто не был.

     - А вам интересно посмотреть мумии? - спрашиваю.

     - Ага.

     - А твой приятель немой, что ли?

     - Он мне не приятель, он мой братишка.

     - Разве он не умеет говорить? - спрашиваю я. - Ты что, говорить не умеешь?

     - Умею, - отвечает. - Только не хочу.

     Наконец мы нашли вход в галерею, где лежали мумии.

     - А вы знаете, как египтяне хоронили своих мертвецов? - спрашиваю я разговорчивого мальчишку.

     - Не-е-...

     - А надо бы знать. Это очень интересно. Они закутывали им головы в такие ткани, которые пропитывались особым секретным составом. И тогда можно было из хоронить хоть на тысячу лет, и все равно головы у них не сгнивали. Никто не умел это делать, кроме египтян. Современная наука и то не знает, как это делается.

     Чтобы увидеть мумии, надо было пройти по очень узкому переходу, выложенному плитами, взятыми прямо с могилы фараона. Довольно жуткое место, и я видел, что эти два молодца, которых я вел, здорово трусили. Они прижимались ко мне, как котята, а неразговорчивый даже вцепился в мой рукав.

     - Пойдем домой, - сказал он вдруг. - Я уже все видел. Пойдем скорее! - Он повернулся и побежал.

     - Он трусишка, всего боится! - сказал другой. - Пока! - И тоже побежал за первым.

     Я остался один среди могильных плит. Мне тут нравилось - тихо, спокойно. И вдруг я увидел на стене - догадайтесь, что? Опять похабщина! Красным карандашом, прямо под стеклянной витриной, на камне.

     В этом-то и все несчастье. Нельзя найти спокойное, тихое место - нет его на свете. Иногда подумаешь - а может, есть, но, пока ты туда доберешься, кто-нибудь прокрадется перед тобой и напишет похабщину прямо перед твоим носом. Проверьте сами. Мне иногда кажется - вот я умру, попаду на кладбище, поставят надо мной памятник, напишут "Холден Колфилд", и год рождения и год смерти, а под всем этим кто-нибудь нацарапает похабщину. Уверен, что так оно и будет.

     Я вышел из зала, где лежали мумии, и пошел в уборную. У меня началось расстройство, если уж говорить всю правду. Но этого я не испугался, а испугался другого. Когда я выходил из уборной, у самой двери я вдруг потерял сознание. Счастье еще, что я удачно упал. Мог разбить себе голову об пол, но просто грохнулся на бок. Странное это ощущение. Но после обморока Я как-то почувствовал себя лучше. Рука, правда, болела, но не так кружилась голова.

     Я просто загорелся, честное слово. Конечно, глупо было выдумывать, что я притворяюсь глухонемым, но мне все равно нравилось представлять себе, как это будет. И я твердо решил уехать на Запад. Надо было только попрощаться с Фиби. Я вскочил и понесся как сумасшедший через улицу - чуть не попал под машину, если говорить правду, - и прямо в писчебумажный магазин, где купил блокнот и карандаш. Я решил, что напишу ей записку, где нам с ней встретиться, чтобы я мог с ней проститься и отдать ей подарочные деньги, отнесу эту записку в школу, а там попрошу кого-нибудь из канцелярии передать Фиби. Но пока что я сунул блокнот и карандаш в карман и почти бегом побежал к ее школе. Шел я ужасно быстро: надо было успеть передать ей записку, пока она не ушла домой на завтрак, а времени оставалось совсем мало.

     Школу я знал хорошо, потому что сам туда бегал, когда был маленьким. Когда я вошел во двор, мне стало как-то странно. Я не подумал, что помню, как все было, но, оказывается, я все помнил. Все осталось совершенно таким, как при мне. Тот же огромный гимнастический зал внизу, где всегда было темновато, те же проволочные сетки на фонарях, чтоб не разбить мячом. На полу - те же белые круги - для всяких игр. И те же баскетбольные кольца без сеток - только доска и кольцо.

     Нигде никого не было - наверно, потому, что шли занятия и большая перемена еще не начиналась. Я только увидел одного малыша - цветного мальчугана, он бежал в уборную. У него из кармана торчал деревянный номерок, нам тоже такие выдавали в доказательство, что нам разрешили выйти из класса.

     Я все еще потел, но уже не так сильно. Вышел на лестницу, сел на нижнюю ступеньку и достал блокнот и карандаш. Лестница пахла совершенно так же, как при мне. Как будто кто-то там намочил. В начальных школах лестницы всегда так пахнут. Словом, я сел и написал записку:

     Милая Фиби!

     Не могу ждать до среды, поэтому сегодня же вечером начну пробираться на Запад. Жди меня в музее, у входа, в четверть первого, если сможешь, и я отдам тебе твои подарочные деньги. Истратил я совсем мало.

     Целую. Холден

     Музей был совсем рядом со школой, ей все равно надо было идти мимо после завтрака, и я знал, что она меня встретит.

     Я поднялся по лестнице в канцелярию директоров, чтобы попросить отнести мою записку сестренке в класс. Я сложил листок в десять раз, чтобы никто не прочитал. В этих чертовых школах никому доверять нельзя. Но я знал, что записку от брата ей передадут непременно.

     - Не глупи, Холден. Ложись спать. Я тоже ухожу спать. Никуда твои деньги до утра не денутся...

     - Нет, нет, мне надо идти, честное слово.

     Я уже почти оделся, только галстука не нашел. Никак не мог вспомнить, куда я девал этот проклятый галстук. Я надел куртку - уйду без галстука. А мистер Антолини сел в кресло поодаль и смотрит на меня. Было темно, я его плохо видел, но чувствовал, как он наблюдает за мной. А сам пьет. Так и не выпустил из рук свой верный бокал.

     - Ты удивительно странный мальчик, очень, очень странный!

     - Знаю, - сказал я. Я даже не стал искать галстук. Так и пошел без него. - До свидания, сэр! - говорю. - И большое спасибо, честное слово!

     Он шел за мной до самых дверей, а когда я стал вызывать лифт, он остановился на пороге. И опять повторил, что я очень, очень странный мальчик. Да, странный, как бы не так! Он дождался, пока не пришел этот треклятый лифт. Никогда в жизни я столько не ждал этого лифта, черт бы его побрал. Целую вечность, клянусь богом!

     Я даже не знал, о чем говорить, пока я ждал лифт, а он стоял в дверях, и я сказал:

     - Начну читать хорошие книжки, правда, начну! - Надо же было что-то сказать. Вообще неловко вышло.

     - А ты забирай свои чемоданы и лети обратно сюда! Я оставлю дверь открытой.

     - Большое спасибо! - говорю. - До свидания. - Лифт наконец пришел. Я закрыл двери, стал спускаться. Господи, как меня трясло! И пот прошиб. Когда со мной случаются всякие такие пакостные штуки, меня пот прошибает. А в школе я сталкивался с этими гадостями раз двадцать. С самого детства. Ненавижу!

25

     Когда я вышел на улицу, начинало светать. Стоял сильный холод, но мне было приятно, потому что я так вспотел.

     Куда идти, я совершенно не знал. Брать номер в гостинице на сестренкины деньги я не хотел. В конце концов я пошел пешком к Лексингтону и сел в метро до Центрального вокзала. Чемоданы были на вокзале, и я решил выспаться в зале ожидания, там, где натыканы эти дурацкие скамейки. Так я и сделал. Сначала было ничего, народу немного, можно было прилечь, положить ноги на скамью. Но я не хочу об этом рассказывать. Довольно противное ощущение. Лучше не ходите туда. Я серьезно говорю! Тоска берет!

     Спал я часов до девяти, а там хлынул миллион народу, пришлось убрать ноги. А я не могу спать, когда ноги висят. Я сел. Голова болела по-прежнему. Даже сильнее. А настроение было до того скверное, никогда в жизни у меня не было такого скверного настроения.

     Не хотелось думать про мистера Антолини, но я не мог не думать, что же он скажет своей жене, когда она увидит, что я у них не ночевал. Но меня не это беспокоило, я отлично знал, что мистер Антолини не дурак, сообразит, что ей сказать. Скажет, что я уехал домой, и все. Это меня не очень беспокоило. А мучило другое - то, как я проснулся оттого, что он гладил меня по голове. Понимаете, я вдруг подумал - должно быть, я зря вообразил, что он хотел ко мне пристать. Должно быть, он просто хотел меня погладить по голове, может он любит гладить ребят по голове, когда они спят. Разве можно сказать наверняка? Никак нельзя! Я даже подумал - надо было мне взять чемоданы и вернуться к ним в дом, как я обещал. Понимаете, я стал думать, что даже если бы он был со странностями, так ко мне-то он отнесся замечательно. Не рассердился, когда я его разбудил среди ночи, сказал - приезжай хоть сейчас, если надо. И как он старался, давал мне всякие советы насчет образа мысли и прочее, и как он один из всех не побоялся подойти к этому мальчику, к Джеймсу Каслу, когда тот лежал мертвый, помните, я вам рассказывал. Я сидел и думал про все это. И чем больше думал, тем настроение становилось хуже. Мучила меня мысль, что надо было вернуться к ним домой. Наверно, он действительно погладил меня по голове _п_р_о_с_т_о_ т_а_к. И чем больше я об этом думал, тем больше мучился и расстраивался. А тут еще у меня вдруг разболелись глаза. Болят, горят как проклятые, оттого что я не выспался. И потом начался насморк, а носового платка не было. В чемодане лежали платки, но не хотелось доставать чемодан из хранения да еще открывать его у всех на виду.

     Рядом со мной на скамейке кто-то забыл журнал, и я начал читать. Может быть, перестану думать о мистере Антолини и о всякой чепухе, хоть на время забуду. Но от этой проклятой статьи мне стало во сто раз хуже. Там было про всякие гармоны. Описывалось, какой у вас должен быть вид, какие глаза, лицо, если у вас все гармоны в порядке, а у меня вид был как раз наоборот: у меня был точно такой вид, как у того типа, которого описывали в статье, у него все гармоны были нарушены. Я стал ужасно беспокоиться, что с моими гармонами. А потом я стал читать вторую статью - как заранее обнаружить, есть у тебя рак или нет. Там говорилось, что если во рту есть ранки, которые долго не заживают, значит, ты, по всей вероятности, болен раком. А у меня на губе внутри была ранка уже _н_е_д_е_л_и_ д_в_е!!! Я и подумал - видно, у меня начинается рак. Да, веселенький журнальчик, ничего не скажешь! Я его бросил и пошел прогуляться. Я высчитал, что, раз у меня рак, я через два-три месяца умру. Серьезно, я так думал. Я был твердо уверен, что умру. И настроение от этого не улучшилось, сами понимаете.

     Как будто начинался дождь, но я все равно пошел гулять. Во-первых, надо было позавтракать. Есть не хотелось, но я подумал, что все-таки надо подкрепиться. Съесть, по крайней мере, что-нибудь витаминозное. Я пошел к восточным кварталам, где дешевые рестораны: не хотелось тратить много денег. По дороге я увидел, как двое сгружали с машин огромную елку. И один все время кричал другому:

     - Держи ее, чертову куклу, крепче держи, так ее и так! - Очень красиво говорить так про рождественскую елку!

     Но мне почему-то стало смешно, и я расхохотался. Хуже ничего быть не могло, меня сразу начало мутить. Я чуть не стравил, но потом прошло, сам не знаю как. И ведь я ничего несвежего не ел, да и вообще желудок у меня выносливый.

     Словом, пока что все прошло, и я решил - надо поесть. Я зашел в очень дешевый ресторанчик и заказал пышки и кофе. Только пышек я есть не стал, не мог проглотить ни куска. Когда ты чем-нибудь очень расстроен, глотать очень трудно. Но официант был славный. Он унес пышки и ничего с меня не взял. Я только выпил кофе. И пошел по направлению к Пятой авеню.

     - Винсонов, - сказал я. Он, наверно, думал про мистеров Винсонов, а не Виндси. Но все-таки зря я его перебил.

     - Хорошо, всех этих мистеров Винсонов. Когда ты преодолеешь всех этих мистеров Винсонов, ты начнешь все ближе и ближе подходить - разумеется если захочешь, если будешь к этому стремится, ждать этого, - подойдешь ближе к тем знаниям, которые станут очень, очень дороги твоему сердцу. И тогда ты обнаружишь, что ты не первый, в ком люди и их поведение вызывали растерянность, страх и даже отвращение. Ты поймешь, что не один ты так чувствуешь, и это тебя обрадует, поддержит. Многие, очень многие люди пережили ту же растерянность в вопросах нравственных, душевных, какую ты переживаешь сейчас. К счастью, некоторые из них записали свои переживания. От них ты многому научишься - если, конечно, захочешь. Так же, как другие когда-нибудь научатся от тебя, если у тебя будет что им сказать. Взаимная помощь - это прекрасно. И она не только в знаниях. Она в поэзии. Она в истории.

     Он остановился, отпил глоток из бокала и опять заговорил. Вот до чего он увлекся. Хорошо, что я его не прерывал, не останавливал.

     - Не хочу внушать тебе, что только люди ученые, образованные могут внести ценный вклад в жизнь, - продолжал он. - Это не так. Но я утверждаю, что образованные и ученые люди при условии, что они вместе с тем люди талантливые, творческие - что, к сожалению, встречается редко, - эти люди оставляют после себя гораздо более ценное наследие, чем люди _п_р_о_с_т_о талантливые и творческие. Они стремятся выразить свою мысль как можно яснее, они упорно и настойчиво доводят свой замысел до конца. И что самое важное, в десяти случаях из десяти люди науки гораздо скромнее, чем люди неученые, хотя и мыслящие. Ты понимаешь, о чем я говорю?

     - Да, сэр.

     Он молчал довольно долго. Не знаю, бывало с вами так или нет, но ужасно трудно сидеть и ждать, пока человек, который о чем то задумался, опять заговорит. Ей-богу, трудно. Я изо всех сил старался не зевнуть. И не то чтобы мне было скучно слушать, вовсе не нет, но на меня вдруг напала жуткая сонливость.

     - Есть еще одно преимущество, которое тебе даст академический курс. Если ты достаточно углубишься в занятия, ты получишь представление о возможностях твоего разума. Что ему показано, а что - нет. И через какое-то время ты поймешь, какой образ мысли тебе подходит, а какой - нет. И это поможет тебе не затрачивать много времени на то, чтобы прилаживать к себе какой-нибудь образ мышления, который тебе совершенно не годится, не идет тебе. Ты узнаешь свою истинную меру и по ней будешь подбирать одежду своему уму. И тут вдруг я зевнул во весь рот. Грубая скотина, знаю, но что я мог сделать? Но мистер Антолини только рассмеялся.

     - Ладно! - сказал он, вставая, - Давай стелить тебе постель!

     Я пошел за ним к шкафу, он попробовал было достать мне простыни и одеяла с верхней полки, но ему мешал бокал в руке. Тогда он его допил, поставил на пол, а уж потом достал все, что надо. Я ему помог дотащить все это до дивана. Мы вместе стали стелить постель. Нельзя сказать, что он проявил особую ловкость. Ничего не умел как следует заправить. Но мне было все равно. Я готов был спать хоть стоя, до того я устал.

     - А как твои увлечения?

     - Ничего. - Собеседник я был никудышный, но уж очень не хотелось разговаривать.

     - Как поживает Салли? - Он знал Салли Хейс. Я их как-то познакомил.

     - Хорошо. Мы с ней виделись сегодня днем. - Черт, мне показалось, что с тез пор прошло лет двадцать! - Но у нас теперь с ней мало общего.

     - Удивительно красивая девочка. А как та, другая? Помнишь, ты рассказывал, ты с ней познакомился в Мейне...

     - А-а, Джейн Галлахер. Она ничего. Я ей, наверно, завтра звякну по телефону.

     Наконец мы постелили постель.

     - Располагайся! - говорит мистер Антолини. - Не знаю, куда ты денешь свои длинные ноги!

     - Ничего, я привык к коротким кроватям. Большое спасибо, сэр. Вы с миссис Антолини действительно спасли мне сегодня жизнь!

     - Где ванная, ты знаешь. Если что понадобится - позови. Я еще посижу в кухне. Свет не помешает?

     - Нет, что вы! Огромное спасибо!

     - Брось! Ну, спокойной ночи, дружище!

     - Спокойной ночи, сэр! Огромное спасибо!

     Он вышел в кухню, а я пошел в ванную, разделся, умылся. Зубы я не чистил, потому что не взял с собой зубную щетку. И пижамы у меня не было, а мистер Антолини забыл мне дать. Я вернулся в гостиную, потушил лампочку над диваном и забрался под одеяло в одних трусах. Диван был коротковат, слов нет, но я мог бы спать хоть стоя и глазом бы не моргнул. Секунды две я лежал, думал о том, что говорил мистер Антолини. Насчет образа мышления, и все такое. Он очень умный, честное слово. Но глаза у меня сами закрывались, и я уснул. Потом случилась одна вещь. По правде говоря, и рассказывать неохота.

     Я вдруг проснулся. Не знаю, который был час, но я проснулся. Я почувствовал что-то у себя на лбу, чьюто руку. Господи, как я испугался! Оказывается, это была рука мистера Антолини. Он сидел на полу рядом с диваном и не то пощупал мне лоб, не то погладил по голове. Честное слово, я подскочил на тысячу метров!

     - Что вы делаете?

     - Ничего! Просто гляжу на тебя... любуюсь...

     - Нет, что вы тут делаете? - говорю я опять. Я совершенно не знал, что сказать, растерялся, как болван.

     - Тише, что ты! Я просто подошел взглянуть...

     - Мне все равно пора идти, - говорю. Господи, как я испугался! Я стал натягивать в темноте брюки, никак не мог попасть, до того я нервничал. Насмотрелся я в школах всякого, сколько мне пришлось видеть этих проклятых психов, как никому; при мне они совсем распсиховывались.

     - Куда тебе пора идти? - спросил мистер Антолини. Он старался говорить очень спокойно и холодно, но видно было, что он растерялся. Можете мне поверить.

     - Я оставил чемоданы на вокзале. Пожалуй, надо съездить, забрать их. Там все мои вещи.

     - Вещи никуда до утра не убегут. Ложись, пожалуйста, спи. Я тоже ухожу спать. Не понимаю, что с тобой творится?

     - Все сделаем. Ложись-ка поскорее! - сказал мистер Антолини. Он поцеловал жену, она попрощалась со мной и ушла в спальню. Они всегда целовались при других.

     Я выпил полчашки кофе и съел печенье, твердое как камень. А мистер Антолини опять выпил виски. Видно было, что он почти не разбавляет. Он может стать настоящим алкоголиком, если не удержится.

     - Я завтракал с твоим отцом недели две назад, - говорит он вдруг. - Ты об этом знал?

     - Нет, не знал.

     - Но тебе, разумеется, известно, что он чрезвычайно озабочен твоей судьбой?

     - Да, конечно, известно.

     - Очевидно, перед тем как позвонить мне, он получил весьма тревожное письмо от твоего бывшего директора о том, что ты не прилагаешь никаких стараний к занятиям. Пропускаешь лекции, совершенно не готовишь уроки, вообще абсолютно ни в чем...

     - Нет, я ничего не пропускал. Нам запрещалось пропускать занятия. Иногда я не ходил, например, на эту устную речь, но вообще я ничего не пропускал.

     Очень не хотелось разговаривать о моих делах. От кофе перестал болеть живот, ног голова просто раскалывалась.

     Мистер Антолини закурил вторую сигарету. Курил он как паровоз. Потом сказал:

     - Откровенно говоря, черт его знает, что тебе сказать, Холден.

     - Понимаю. Со мной трудно разговаривать. Я знаю.

     - Мне кажется, что ты несешься к какой-то страшной пропасти. Но, честно говоря, я и сам не знаю... да ты меня слушаешь?

     - Да.

     Видно было, что он очень старается сосредоточиться.

     - Может быть, ты дойдешь до того, что в тридцать лет станешь завсегдатаем какого-нибудь бара и будешь ненавидеть каждого, кто с виду похож на чемпиона университетской футбольной команды. А может быть, ты станешь со временем достаточно образованным и будешь ненавидеть людей, которые говорят: "Мы в р о д е вместе п е р е ж и в а л и..." А может быть, ты будешь служить в какой-нибудь конторе и швырять скрепками в не угодившую тебе стенографистку - словом не знаю. Ты понимаешь, о чем я говорю?

     - Да, конечно, - сказал я. И я его отлично понимал. - Но вы не правы насчет того, что я всех буду ненавидеть. Всяких футбольных чемпионов и так далее. Тут вы не правы. Я очень мало кого ненавижу. Бывает, что я в д р у г кого-нибудь возненавижу, как, скажем, этого Стрэдлейтера, с которым я был в Пэнси, или того, другого парня, Роберта Экли. Бывало, конечно, что я их страшно ненавидел, сознаюсь, но всегда ненадолго, он не заходит в комнату или в столовой его не встречаешь, и без него становится скучно. Понимаете, даже скучаю без него.

     Мистер Антолини долго молчал, потом встал, положил кусок льда в виски и опять сел. Видно было, что он задумался. Лучше бы он продолжал разговор утром, а не сейчас, но его уже разобрало. Людей всегда разбирает желание спорить, когда у тебя нет никакого настроения.

     - Хорошо... Теперь выслушай меня внимательно. Может быть, я сейчас не смогу достаточно четко сформулировать свою мысль, но я через день-два напишу тебе письмо. Тогда ты все уяснишь себе до конца. Но пока что выслушай меня.

     Я видел, что он опять старается сосредоточиться.

     - Пропасть, в которую ты летишь, - ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. Ты следишь за моей мыслью?

     - Да, сэр.

     - Правда?

     - Да.

     Он встал, налил себе еще виски. Потом опять сел. И долго молчал, очень долго.

     - Не хочу тебя пугать, - сказал он наконец, - но я совершенно ясно себе представляю, как ты благородно жертвуешь жизнью за какое-нибудь пустое, ненастоящее дело. - Он посмотрел на меня странными глазами. - Скажи, если я тебе напишу одну вещь, обещаешь прочесть внимательно? И сберечь? - Да, конечно, - сказал я. Я и на самом деле сберег листок, который он мне тогда дал. Этот листок и сейчас у меня.

     Он подошел к своему письменному столу и, не присаживаясь, что-то написал на клочке бумаги. Потом вернулся и сел, держа листок в руке.

     - Как ни странно, написал это не литератор, не поэт. Это сказал психоаналитик по имени Вильгельм Штекель. Вот что он... да ты меня слушаешь?

     - Ну конечно.

     - Вот что он говорит: "Признак незрелости человека - то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости - то, что он хочет смиренно жить ради правого дела".

     Он наклонился и подал мне бумажку. Я прочел еще раз, а потом поблагодарил его и сунул листок в карман. Все-таки с его стороны было очень мило, что он так ради меня старался. Жалко, что я никак не мог сосредоточиться. Здорово я устал, по правде говоря.

     А он ничуть не устал. Главное, он порядочно выпил.

     - Настанет день, - говорит он вдруг, - и тебе придется решать, куда идти. И сразу надо идти туда, куда ты решил. Немедленно. Ты не имеешь права терять ни минуты. Тебе это нельзя.

     Я кивнул головой, потому что он смотрел прямо мне в глаза, но я не совсем понимал, о чем он говорит. Немножко я соображал, но все-таки не был уверен, что я правильно понимаю. Уж очень я устал.

     - Лилиан! Как там кофе? - Его жену зовут Лилиан.

     - Готов! - кричит. - Это Холден? Здравствуй, Холден!

     - Здравствуйте, миссис Антолини!

     У них дома всегда приходится орать, потому что они постоянно торчат в разных комнатах. Странно, конечно.

     - Садись, Холден, - сказал мистер Антолини. Видно было, что он немножко на взводе. Комната выглядела так, будто только что ушли гости. Везде стаканы, блюда с орехами. - Прости за беспорядок, - говорит мистер Антолини. - Мы принимали друзей миссис Антолини из Барбизона... Бизоны из Барбизона!

     Я рассмеялся, а миссис Антолини прокричала что-то из кухни, но я не расслышал.

     - Что она сказала? - спрашиваю.

     - Говорит - не смотри на нее, когда она войдет. Она встала с постели. Хочешь сигарету? Ты куришь?

     - Спасибо. - Я взял сигарету из ящичка. - Иногда курю, но очень умеренно.

     - Верю, верю. - Он дал мне прикурить от огромной зажигалки. - Так. Значит, ты и Пэнси разошлись, как в море корабли. Он любит так высокопарно выражаться. Иногда мне смешно, а иногда ничуть. Перехватывает он часто. Я не могу сказать, что он неостроумный, нет, он очень остроумный, но иногда мне действуют на нервы, когда _н_е_п_р_е_с_т_а_н_н_о_ говорят фразы вроде "Разошлись, как в море корабли!". Д.Б. тоже иногда перехватывает.

     - В чем же дело? - спрашивает мистер Антолини. - Как у тебя с английским? Если бы ты провалился по английскому, я тебя тут же выставил бы за дверь. Ты же у нас по сочинениях был первым из первых.

     - Нет, английский я сдал хорошо. Правда, мы больше занимались литературой. Но я провалился по устной речи. У нас был такой курс - устная речь. Я по ней провалился.

     - Почему?

     - Сам не знаю, - говорю. Мне не хотелось рассказывать. Чувствовал я себя плохо, а тут еще страшно разболелась голова. Ужасно разболелась. Но ему, как видно, очень хотелось все узнать, и я стал рассказывать. - Понимаете, на этих уроках каждый должен был встать и произнести речь. Ну, вы знаете, вроде импровизации на тему, и все такое. А если кто отклонялся от темы, все сразу кричали: "Отклоняешься!" Меня это просто бесило. Я и получил кол.

     - Но почему же?

     - Да сам не знаю. Действует на нервы, когда все орут: "Отклоняешься!" А вот я почему-то люблю, когда отклоняются от темы. Гораздо интереснее.

     - Разве ты не хочешь, чтобы человек придерживался того, о чем он тебе рассказывает?

     - Нет, хочу, конечно. Конечно, я хочу, чтобы мне рассказывали по порядку. Но я не люблю, когда рассказывают все время только про одно. Сам знаю. Наверно, мне скучно, когда все время говорят про одно и то же. Конечно, ребята, которые все время придерживались одной темы, получали самые высокие оценки - это справедливо. Но у нас был один мальчик - Ричорд Кинселла. Он никак не мог говорить на тему, и вечно ему кричали: "Отклоняешься от темы!" Это было ужасно, прежде всего потому, что он был страшно нервный - понимаете, страшно нервный малый, и у него даже губы тряслись, когда его прерывали, и говорил он так, что ничего не было слышно, особенно если сидишь сзади. Но когда у него губы немножко переставали дрожать, он рассказывал интереснее всех. Но он тоже фактически провалился. А все потому, что ребята все время орали: "Отклоняешься от темы!" Например, он рассказывал про ферму, которую его отец купил в Вермонте. Он говорит, а ему все время кричат: "Отклоняешься!", а наш учитель, мистер Винсон, влепил ему кол за то, что он не рассказал, какой там животный и растительный мир у них на ферме. А он, этот самый Ричард Кинселла, он так рассказывал: начнет про эту ферму, что там было, а потом вдруг расскажет про письмо, которое мать получала от его дяди, и как этот дядя в сорок четыре года перенес полиомиелит и никого не пускал к себе в госпиталь, потому что не хотел, чтобы его видели калекой. Конечно, к ферме это не имело никакого отношения, - согласен! - но зато интересно. Интересно, когда человек рассказывает про своего дядю. Особенно когда он начинает что-то плести про отцовскую ферму, и вдруг ему захочется рассказывать про своего дядю. И свинство орать: "Отклоняешься от темы!", когда он только-только разговорится, оживет... Не зна ю... Трудно мне это объяснить.

     Мне и не хотелось объяснять. Уж очень у меня болела голова. Я только мечтал, чтобы миссис Антолини поскорее принесла кофе. Меня до смерти раздражает, когда кричат, что кофе готов, а его все нет.

     - Слушай, Холден... Могу я задать тебе короткий, несколько старомодный педагогический вопрос: не думаешь ли ты, что всему свое время и свое место? Не считаешь ли ты, что, если человек начал рассказывать про отцовскую ферму, он должен придерживаться своей темы, а в другой раз уже рассказать про болезнь дяди? А если болезнь дяди столь увлекательный предмет, то почему бы оратору не выбрать именно эту тему, а не ферму?

     Неохота было думать, неохота отвечать. Ужасно болела голова, и чувствовал я себя гнусно. По правде говоря, у меня и живот болел.

     - Да, наверно. Наверно, надо было взять темой дядю, а не ферму, раз ему про дядю интересно. Но понимаете, чаще всего ты сам не знаешь, что тебе интереснее, пока не начнешь рассказывать про н_е_и_н_т_е_р_е_с_н_о_е. Бывает, что это от тебя не зависит. Но, по-моему, надо дать человеку выговориться, раз он начал интересно рассказывать и увлекся. Очень люблю, когда человек с увлечением рассказывает. Это хорошо. Вы не знали этого учителя, этого Винсона. Он вас тоже довел бы до бешенства, он и эти ребята в классе. Понимаете, он все долбил - надо обобщать, надо упрощать. А разве можно все упростить, все обобщить? И вообще разве по чужому желанию можно обобщать и упрощать? Нет, вы этого мистера Винсона не знаете. Конечно, сразу было видно, что он образованный и все такое, но мозгов у него определенно не хватало. - Вот вам наконец и кофе, джентльмены! - сказала миссис Антолини. Она внесла поднос с кофе, печеньем и всякой едой. - Холден, не надо на меня смотреть! Я в ужасном виде!

     - Здравствуйте, миссис Антолини! - говорю. Я хотел встать, но мистер Антолини схватил меня за куртку и потянул вниз. У миссис Антолини вся голова была в этих железных штучках для завивки, и губы были не намазаны, вообще вид неважный. Старая какая-то.

     - Я вам все тут поставлю. Сами угощайтесь, - сказала она. Потом поставила поднос на курительный столик, отодвинула стаканы. - Как твоя мама, Холден?

     - Ничего, спасибо. Я ее уже давно не видел, но в последний раз...

     - Котлета была вкусная, но Чарлина всегда д ы ш и т на меня, когда подает еду. И на еду дышит, и на все.

     - Ну ладно, спи! Поцелуй маму. Ты прочла молитвы?

     - Да, яв ванной помолилась. Спокойной ночи!

     - Спокойной ночи! Засыпай скорей! У меня дико болит голова! - говорит мама. У нее очень часто болит голова. Здорово болит.

     - А ты прими аспирин, - говорит Фиби. - Холден приедет в среду?

     - Насколько мне известно, да. Ну, укройся получше. Вот так.

     Я услыхал, как мама вышла из комнаты и закрыла двери. Подождал минутку, потом вышел из шкафа. И тут же стукнулся о сестренку - она вскочила с постели и шла меня вызволять, а было темно, как в аду.

     - Я тебя ушиб? - спрашиваю. Приходилось говорить шепотом, раз все были дома. - Надо бежать! - говорю. Нащупал в темноте кровать, сел и стал надевать ботинки. Нервничал я здорово, не скрываю.

     - Не уходи! - зашептала Фиби. - Подожди, пока они уснут. - Нет. Надо идти. Сейчас самое время. Она пошла в ванную, а папа сейчас включит радио, будет слушать последние известия. Самое время.

     Я не мог даже шнурки завязать как следует, до того я нервничал. Конечно, они бы не убили меня, если б застали дома, но было бы страшно неприятно.

     - Да где же ты? - спрашиваю Фиби. Я ее в темноте не мог видеть.

     - Вот я. - Она стояла совсем рядом. А я ее не видел.

     - Мои чемоданы на вокзале, - говорю. - Скажи, Фиб, есть у тебя какие-нибудь деньги? У меня ни черта не осталось.

     - Есть, на рождественские подарки. Я еще ничего не покупала.

     - Ах, только! - Я не хотел брать ее подарочные деньги.

     - Я тебе немножко одолжу! - говорит. И я услышал, как она роется в столе у Д.Б. - открывает ящик за ящиком и шарит там. Темнота стояла в комнате, ни зги не видно. - Если ты уедешь, ты меня не увидишь на сцене, - говорит, а у самой голос дрожит.

     - Как не увижу? Я не уеду, пока не увижу. Думаешь, я пропущу такой спектакль? - спрашиваю. - Знаешь, что я сделаю? Я побуду у мистера Антолини, скажем, до вторника, до вечерка. А потом вернусь домой. Если удастся, я тебе позвоню. - Возьми! - говорит. Она мне протягивала какие-то деньги, но не могла найти мою руку. - Где ты? - Нашла мою руку, сунула деньги.

     - Эй, да мне столько не нужно! - говорю. - Дай два доллара - и все. Честное слово, забирай обратно!

     Я ей совал деньги в руку, а она не брала.

     - Возьми, возьми все! Потом отдашь! Принесешь на спектакль.

     - Да сколько у тебя тут, господи?

     - Восемь долларов и восемьдесят пять центов. Нет, шестьдесят пять. Я уже много истратила.

     И тут я вдруг заплакал. Никак не мог удержаться. Стараюсь, чтоб никто не услышал, а сам плачу и плачу. Фиби перепугалась до смерти, когда я расплакался, подошла ко мне, успокаивает, но разве остановишься? Я сидел на краю постели и ревел, а она обхватила мою шею лапами, я ее тоже обнял и реву, никак не могу остановиться. Казалось, сейчас задохнусь от слез. Фиби, бедняга, испугалась ужасно. Окно было открыто, и я чувствовал, как она дрожит в одной пижаме. Хотел ее уложить в постель, укрыть, но она не ложилась. Наконец я перестал плакать. Но я долго, очень долго не мог успокоиться. Потом застегнул доверху пальто, сказал, что непременно дам ей знать. Она сказала, что лучше бы я лег спать тут, у нее в комнате, но я сказал - нет, меня уже ждет мистер Антолини. Потом я вынул из кармана охотничью шапку и подарил ей. Она ужасно любит всякие дурацкие шапки. Сначала она не хотела брать, но я ее уговорил. Даю слово, она, наверно, так и уснула в этой шапке. Она любит такие штуки. Я ей еще раз обещал звякнуть, если удастся, и ушел.

     Уйти из дому было почему-то гораздо легче, чем войти. Во-первых, мне было плевать, поймают меня или нет. Честное слово. Я подумал: поймают так поймают. Откровенно говоря, мне даже хотелось, чтоб поймали.

     Вниз я спускался пешком, а не на лифте. Я шел по черной лестнице. Чуть не сломал шею - там этих мусорных бачков миллионов десять, - но наконец выбрался. Лифтер меня даже не видел. Наверно, до сих пор думает, что я сижу у этих Дикстайнов.

24

     Мистер и миссис Антолини жили в очень шикарной квартире на Саттон-плейс, там у них в гостиной был даже собственный бар - надо было только спуститься вниз на две ступеньки. Я был у них несколько раз, потому что, когда я ушел из Элктон-хилла, мистер Антолини приезжал к нам домой узнать, как я живу, и часто у нас обедал. Тогда он не был женат. А когда он женился, я часто играл в теннис с ним и с миссис Антолини на Лонг-Айленде, в форестхиллском теннисном клубе. Миссис Антолини - член этого клуба, денег у нее до черта. Она старше мистера Антолини лет на сто, но они, кажется, очень любят друг друга. Во-первых, они оба очень образованные, особенно мистер Антолини, хотя когда он с кем-нибудь разговаривает, он больше шутит, чем говорит про умное, вроде нашего Д.Б. Миссис Антолини - та была серьезнее. У нее бывали припадки астмы. Они оба читали все рассказы Д.Б. - она тоже, - и, когда Д.Б. собрался ехать в Голливуд, мистер Антолини позвонил ему и уговаривал не ехать. Но Д.Б. все равно уехал. Мистер Антолини говорил, что если человек умеет писать, как Д.Б., то ему в Голливуде делать нечего. И я говорил то же самое в точности.

     Я дошел бы до их дома пешком, потому что не хотелось зря тратить Фибины подарочные деньги, но, когда я вышел из дому, мне стало не по себе. Головокружение какое-то. Пришлось взять такси. Не хотелось, но пришлось. Еще еле нашел машину. Мистер Антолини сам открыл мне двери, когда я позвонил, - лифтер, мерзавец, никак меня не впускал. На нем были халат и туфли, а в руках бокал. Человек он был утонченный, но пил, как лошадь.

     - Холден, мой мальчик! - говорит. - Господи, да он вырос чуть ли не на полметра. Рад тебя видеть!

     - А как вы, мистер Антолини? Как миссис Антолини?

     - О, у нас все чудесно! Давай-ка свою куртку. - Он взял мою куртку, повесил ее. - А я думал, что ты явишься с новорожденным младенцем на руках. Деваться некуда. На ресницах снежинки тают.